Эссе: игры небесные

Пришло время познакомиться с обществом города NN, в которое так ловко втёрся Павел Иваныч Чичиков, влюбив в себя всех чиновников без исключения. Присматриваться будет сподручнее через призму драматического отрывка «Лакейская», в котором слуги, копируя господ, нерадиво относятся к своим обязанностям, чванятся, рядятся меж собой и даже устраивают лакейские балы. Вывод из этого коротенького отрывка будет прост: что вверху, то и внизу, равно как и наоборот, а потому, не раздувая текст сверх меры, Гоголь под одними и теми же личинами упрятал и небесных господ, и их уменьшенную земную копию — господ константинопольских.
Понять природу небожителей нам поможет первое впечатление Чичикова, ступившего на сияющие паркеты губернаторского дома, залитого «страшным» светом: «Чёрные фраки мелькали и носились врозь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном. …Насыщенные богатым летом, и без того расставляющим на каждом шагу лакомые блюда, они летели вовсе не с тем, чтобы есть, а чтобы только показать себя, пройтись взад и вперёд по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь, и опять прилететь с новыми докучными эскадронами». Как видим, городское общество сравнивается с мухами на сахаре, а мухам место под началом Вельзевула. Но если хозяина дома окрестили именем главного беса, то не тем ли более и домашних его? В городе нет начальника выше губернатора, а значит, ему и отдуваться за повелителя летающих тварей.
Казалось бы, губернатор тих, скромен и ненавязчив, хотя нет-нет да и вяжет кошельки и даже вышивает по ним узоры. «Редкая дама может так искусно вышить», — отзывается о его рукоделии Чичиков. Но мы-то с вами знаем, как вышивает редкая дама. Редкая дама вышивает так, что нос рыцаря становится похож на лестницу. Это потому, что дама вышивает по канве крестиком, а крестики из-под иглы губернатора что-нибудь да означают. Несмотря на деликатный губернаторский нрав, Собакевич даёт ему настолько нелестную характеристику, что в любом отделе кадров её владельцу с порога укажут на дверь. «Первый разбойник в мире! Дайте ему только нож да выпустите на большую дорогу — зарежет, за копейку зарежет», — эта фраза, произнесённая от всей души, не что иное, как совет Павеливанычу прятать подальше от рукодельника своё холодное оружие, а и того паче, не выпускать чиновника на большую дорогу. Большая дорога — это такая дорога, по которой необычным образом путешествует птица-тройка, но мы опять пройдём зажмурясь мимо этой темы, чтобы не затеряться в ней на лишних полчаса. Что полезного можно извлечь из фразы Собакевича?
Талант — это всего лишь символ творческих способностей, и как его можно присвоить, сразу не совсем понятно. Но если принять во внимание, что валюта эта обеспечивается наличием творческой энергии, которую можно вытянуть из владельца, то всё сразу становится на свои места.
Отвлечёмся от мух и переключимся на быстрые углеводы. Дроблёный сахар, некогда представлявший из себя единый кусок, — это человеческая общность, дробимая для удобного употребления, ведь осилить целиком сахарную голову не под силу даже Карлсону. Но сахар, как утверждает Гоголь, не привлекает мух в качестве еды, он им нужен, «чтобы только показать себя». Что это может означать? Наверное, то, что бесы лишены тел, и единственная для них возможность проявить себя в этом мире — это действовать через человека. Мухи, по меткому замечанию Гоголя, летают эскадронами. Эскадрон — слово кавалерийское и подразумевает наездников — тварей, присасывающихся к холке человека. Вспомним «Ночь перед Рождеством», как чёрт, украв с неба месяц, ненароком уселся ведьме Солохе на шею, влетая вслед за ней в печную трубу — в каждой шутке Гоголя есть доля шутки. Оседлав человека, крылатый наездник пользуется его талантами, а взамен ухаживает за своей двуногой «лошадью», держит её в сытости и довольстве, постепенно переводя с уровня творческого на уровень потребительский. Черт, по авторскому свидетельству, имеет свиной пятачок, узкую мордочку и тонкие ноги. Главный герой «Записок сумасшедшего» Поприщин упоминает о собачке Меджи, принадлежащей дочке его начальника. Меджи неравнодушна к псу Трезору и нахваливает его тонкую талию и узкую морду, что даёт повод считать собаку символом чёрта.
Собачонка умеет читать и ведёт переписку со своей четвероногой подружкой Фидель, и это означает, что черти не только источник информации для своих носителей, но и, общаясь меж собой, сливают друг другу конфиденциальную информацию своих хозяев. Кстати говоря, слуги Чичикова — Петруша и Селифан в этом смысле не исключение и взамен на угощение дружно доносят на него капитану во фризовой шинели, хотя дело подано Автором так, как будто они просто шляются в кабак. Не лишним будет отметить, что собачка Меджи очень привередлива насчёт еды: пьёт кофе со сливками, ест жаркое, куриные крылышки, любит смешивать соусы, одним словом, предпочитает белковую кухню и ненавидит овощи и хлеб. Отсюда возможен вывод: человек, имеющий при себе такую «собачку», вынужден питаться подобным образом.
Теперь, когда сахар отделён от мух, внимательней приглядимся к старухе-ключнице. В греческой мифологии есть только одна старуха-ключница — богиня Геката, она же богиня Луны, колдовства и преисподней, и этой древней богине с незапамятных времён вручены все отмычки от нашего мира. Зевс даровал ей право распоряжаться судьбой Земли, и, пользуясь высоким доверием, старушка отворила окно в наш мир, через которое и валят полчища бесов. Не вхожая в бальные залы Олимпа, одна в кладовке нашей реальности, она дробит монолитную культуру на мелкие куски в полном согласии с правилом «разделяй и властвуй». Самый древний культ Гекаты связан с Луной, следовательно, сахар дробится на многочисленные конфессии лунного культа. Что мы знаем от Гоголя о Луне? Сперва хочу напомнить, что Гоголь пишет слова «земля» и «луна» с маленьких букв, подразумевая под ними просто планету и просто её спутник. По мнению того же Поприщина из «Записок сумасшедшего», луну делает хромой бочар. Буквально это может означать, что спутник Земли пустотел, как бочка, а поскольку бочар хромой, то Луна ещё и со смещённым центром тяжести, в результате чего неизменно повёрнута к Земле толстым своим боком, а внутренняя пустота расположена ближе к обратной, тонкой её стороне. От Поприщина же мы узнаём, что Луну делают в Гамбурге, а Гамбург известен как свободный ганзейский город на территории Германии. Ганзейский союз — это союз торговый, следовательно, Луна имеет отношение к неким торговым операциям. Нет ли тут связи с Чичиковым, ведь, по словам Ноздрёва, тот торгует мёртвыми? Всё тот же Поприщин сообщает, что Луна настолько нежная и непрочная, что люди не могут жить, и в Луне живут только одни носы. С носами не совсем всё ясно. Кое-где Гоголь называет его насосом. Кучер Селифан, потеряв дорогу, начинает качать носом, и чутьё выводит его к дому Коробочки. Скорее всего, нос — это что-то вроде интуиции — альтернатива рассудку. Но интуиция существует не сама по себе, и у неё должен быть какой-то источник. Нос связан с дыханием, духом и может оказаться символом души, которая проявляет себя в том числе и через интуицию. Тогда получается, что в Луне находятся человеческие души. Все ли души запрятаны в Луне или как-то избирательно — это неясно, но вот что сообщает Автор о душе Собакевича: «Казалось, в этом теле совсем не было души или она у него была, но вовсе не там, где следует, а как у бессмертного Кощея, где-то за горами и закрыта такою толстою скорлупою, что всё, что ни ворочалось на дне её, не производило решительно никаких потрясений на поверхности». Под скрывающей душу Кощея яичной скорлупой можно понимать и Луну. Кстати, сказать о яйце, прошлый раз та же ключница Геката испытывала на просвет свежеснесённое яйцо новой религии — молодого ещё христианства. В одной из записок своего дневника, следующей за запиской 2000 года, Поприщин сообщает, что в семь часов Земля сядет на Луну и размелет в муку наши носы. По поводу даты катастрофы и календаря сумасшедшего у меня лишь одни недостойные изложения догадки.
Оставим в покое всю эту заумь, от которой шарики заходят за ролики, и посмотрим, как встречают Павеливаныча на балу: «Не было лица, на котором бы не выразилось удовольствие или по крайней мере, отражение всеобщего удовольствия». Гоголь сравнивает ситуацию с приездом начальника, когда тот, освоившись в обществе, позволит себе наконец улыбнуться, а присутствующие начинают, как один, копируя его, улыбаться в ответ. Даже поставленный у двери полицейский, который никогда не улыбался, «…и тот по неизменным законам отражения выражает на лице своём какую-то улыбку, хотя эта улыбка более похожа на то, как бы кто-нибудь собирался чихнуть после крепкого табаку». Вывод напрашивается сам собой: всё общество пересмешников зеркалит того, к кому испытывает интерес, а значит небесные господа, как и Чичиков, лишены индивидуальностей. И тут я вынужден признать свою оплошность, когда писал, что Анна Григорьевна и, соответственно, общество небесных господ не лишены индивидуальностей. Это была ошибка, ошибка очень досадная, поскольку ключевая, и «внутреннее убеждение» Фемиды должно объясняться как-то иначе. Кстати говоря, у нее в хозяйстве имеются две собачки: мохнатая Адель и кобелёк Попурри на тонких ножках. Тонкие ножки Попурри — одна из особых примет чёрта, а его имя говорит о подражательном характере его и, возможно, его хозяйки. Теперь обратим отдельное внимание на «табачную» улыбку полицейского — она напрямую связана с рассказом «Заколдованное место». В нём дед, вытащив котёл с кладом, решает нюхнуть табаку, а древесный пень пыжится и собирается чихнуть в ответ, на что дед резюмирует: «Не любит, видно, чёрт табаку». И, скорее всего, мнение деда необходимо принять к сведению и подумать о разном отношении к табакокурению на протяжении последних лет ста. Улыбка полицейского того же свойства, что и мимика чихающего пня, а значит, на балу у Вельзевула собралась нечисть. Кроме чихающего пня, кошмарить деда пытаются птица, баран и медведь, как эхо повторяющие все его слова, и это лишний раз подтверждает, что черти по своей натуре пересмешники. А теперь вместе с Чичиковым, прижавшимся к стенке, чтобы не мешать танцующим парам, внимательно рассмотрим общество. Первое, на что ложится глаз, — это отличающиеся продуманностью женские наряды. «Ленточные банты и цветочные букеты порхали там и тут по платьям в самом картинном беспорядке, хотя над этим беспорядком трудилась много порядочная голова». Цитата сообщает нам, что в области прекрасного общество руководствуется не вкусом или интуицией, а голым конструкторским расчётом. Женщины предусмотрительно оставляли открытыми те участки тела, которые, по их внутреннему убеждению, «способны погубить человека», а газовые шарфики и зубчатые стенки из тонкого батиста под названием «скромностей» скрывали то, «что уже не могло нанести гибели человеку, а между тем заставляли подозревать, что там-то именно и была самая погибель». Эта женская тактика символизирует один из приёмов религиозной обработки сознания всё то, что способно погубить, широко афишируется и находится в свободном доступе, а вещи безобидные осуждаются, прячутся, предаются анафеме и объявляются погибелью. Интересен и воздушный дамский головной убор, который держался «на одних ушах и, казалось, говорил: «Эй, улечу, жаль только, что не подыму с собой красавицу». Если представить себе эту картинку вживую, то воздушная дамская панамка либо окажется нахлобученной слишком глубоко, аж по самые брови, либо уши должны торчать достаточно высоко, как у собак. Не уверен, но воздушный, летающий головной убор на поверку может оказаться нимбом, вроде того, какой рисовали на иконах у псеглавца Христофора.
Теперь посмотрим, какие детали подметил Чичиков за мужчинами. По его наблюдениям, все они делятся на тонких и толстых. Тонкие всё больше увиваются возле дам, специализируясь по амурной части, и служат по поручениям. Толстые же держатся от дам подальше, ловко обделывают свои дела и никогда не занимают косвенных мест, а всё прямые. Это игроки в широком смысле слова. О стиле их игры многое можно почерпнуть из драматического отрывка, который так и называется «Игроки». Игрок не ограничен карточным столом, он играет всякий момент, используя вместо карт человеческий материал, выстраивает многоходовки и создаёт неочевидные ловушки. Излюбленный приём деловых толстяков — игра на корыстных интересах. Обычный карточный шулер-виртуоз, положивший жизнь на своё искусство, — мальчишка рядом с игроками, потому что ведёт свою партию в слишком узких рамках. Даже выиграв за карточным столом, он потеряет деньги, лишь только игра будет переведена в другую плоскость, за пределы его профессиональной компетенции. Игрок беспринципен, понятие вероломства для него не существует, и доверчивость расценивается как слабость. Но на игрока всегда найдётся другой игрок уровнем выше. Целые группы мошенников, считающие себя игроками, не догадываются или догадываются слишком поздно, что сами включены в чужую игру и представляют собой всего лишь разыгрываемую карту. Посмотрим, по какому принципу толстяки обеспечивают себе безбедную жизнь: «У тоненького в три года не останется ни одной души, не заложенной в ломбард; у толстого спокойно, глядь — и явился где-нибудь в конце города дом, купленный на имя жены (церквушка), потом в другом конце другой дом, потом близ города деревенька, потом и село со всеми угодьями». Таким образом, появляются и расширяют своё влияние лунные культы, и шкатулки деловых господ наполняются «благодатью». Благодать — это накопления, подобные банковскому капиталу, дающие возможность поддерживать свою паству, ведь та должна ощущать некоторую выгоду в своём вероисповедании и не уходить под крыло к конкурентам. Земные же игроки высшее применение своим способностям находят в политике. Чичиков предпочитает держаться толстых господ и тем временем, пока худенькие месят ногами паркет, он садится за карточный стол, чтобы заняться делом.
Судя по отзывам других, Чичиков играет очень недурно, но рассмотрим неудачную его игру, состоявшуюся сразу после предательства Ноздрёва, выбившего Павеливаныча из привычной ему колеи. «Он пробовал об этом не думать, старался рассеяться, развлечься, присел в вист, но всё пошло, как кривое колесо: два раза сходил он в чужую масть и, позабыв, что по третьей не бьют, размахнулся со всей руки и хватил сдуру свою же. Председатель никак не мог понять, как Павел Иванович, так хорошо и, можно сказать, тонко разумевший игру, мог сделать подобные ошибки и подвёл даже под обух его пикового короля, на которого он, по собственному выражению, надеялся, как на бога». Тут Андроник, явно нервничая, делает серию серьёзных политических промахов: сперва играет на руку противникам, потом казнит своего же человека вопреки традиции миловать третьего, а вдобавок ещё и ликвидирует протеже своего партнёра и, таким образом, настраивает против себя друзей и усиливает врагов. А всему виной его ставшее вдруг кривым колесо, очевидно потерявшее свою нормальную форму. О том, что игра носит характер манипуляций людьми, говорят и редкие замечания игроков, относящиеся к картам: «…если была дама: «Пошла, старая попадья!», если же король: «Пошёл, тамбовский мужик!». В своём обществе игроки перекрестили масти, и за зелёным сукном можно услышать такие неологизмы, как «пикендрас» и «пичук», которыми подчёркиваются характерные слабости задействованных в игре марионеток, а слабости — это надёжные ниточки, за которые можно ими управлять. С пикендрасом всё достаточно прозрачно, а вот «пичук» требует пояснения. «Пичук» звучит, как «фетюк», а фетюком называет торопящегося к жене зятя Мижуева Ноздрёв. Буква «Фита», из-за своего начертания, считалась неприличной буквой, и образованное от него слово имеет в отечественной лексике синоним, означающий пацана не старше пяти лет, который в силу нежного возраста жмётся поближе к мамке. За слово я зацепился не просто так — на поверку выясняется, что в городе NN в ходу что-то вроде матриархата, всё решают «презентабельные» жёны, а мужья, как дети, во всём идут у них на поводу. Чиновники носят домашние прозвища Чернушек, Кубышек, Кики, Жужу и т. д. Председатель, приплясывая вокруг Чичикова, обращается к нему: «маменька ты моя», хотя мог бы сказать «отец ты мой», и это указывает на местный дамский приоритет. Общественная жизнь города, политика и дворцовые интриги — всё в женских руках. Знакомые нам дамы срочно объединяют свои усилия, создают иудо-языческую коалицию и бунтуют город против Андроника. «В этой (женской) партии, надо заметить к чести дам, было несравненно более порядка и осмотрительности. Таково уже, видно, самое назначение их быть хорошими хозяйками и распорядительницами». Предприятие дамам удалось, город поднялся, из нор повылазили не расстающиеся со своими халатами тюрюки и байбаки, знакомые только с Завалишиным и Полежаевым — «знаменитые термины, произведённые от глаголов «полежать» и «завалиться», которые в большом ходу у нас на Руси…». Но как ни маскирует Гоголь эти фамилии, Завалишин и Полежаев не перестают от этого быть декабристами. Следовательно, из своих нор повылазили затаившиеся до поры до времени бунтари. Кстати, «тюрюк» — это самоназвание тюрок, а ближайшие тюркские соседи Византии — турки-сельджуки.
Дело усложнилось ещё и тем, что на момент бунта город оказался в осаде: … город N уже давно не получал никаких совершенно вестей. Даже не происходило в продолжение трёх месяцев ничего такого, что называют в столицах комеражами, что, как известно, для города то же, что и своевременный подвоз съестных припасов». Надо думать, под стены города подошёл генерал-губернатор, которого так опасались чиновники, справедливо полагая, что «…пойдут переборки, распекания, взбутетенивания и всякие должностные похлёбки…», которые на деле означают всякого рода экзекуции, вплоть до яда. Генерал-губернатор — должность разъездная, и задача его заключается в том, чтобы посетить город, в котором замечены серьёзные должностные преступления, навести в нём порядок быстрыми мерами военного трибунала, обеспечить нормальное функционирование чиновничьего аппарата и отбыть далее туда, где требуется его чрезвычайное присутствие. В нашем случае то ли стены были взяты штурмом, то ли благоразумные чиновники или бунтари-тюрюки открыли ворота после трёхмесячного сидения, но так или иначе, «На улицах показались крытые дрожки, неведомые линейки, дребезжалки, колёсосвистки — и заварилась каша». В общем перечне экипажей проскакивает одна довольно характерная деталь — появление колёсосвисток. Скрип и свист колёс — это верная примета татарского гужевого транспорта. Но венчает цитату заваренная каша, а каша — это больше про турок, хотя ею на подконтрольных территориях не брезговали и татары. Турки довольно оригинально упоминаются в эпизоде с Маниловым, когда Чичиков на прощание обещает его детям привезти гостинцы: Фемистоклюсу, которого родители прочат в дипломаты, он обещает саблю, а будущему стратегу Алкиду сулит в подарок барабан: «Такой славный барабан, этак всё будет: туррр… ру… тра-та-та, та-та-та…». Может, у меня слуховые галлюцинации, но мне кажется, что барабан довольно членораздельно выбивает: «Тур-утрата», что означает или утрату от турок, или турецкую утрату. Значения прямо противоположны, и я склоняюсь к последнему варианту как наиболее близкому к барабанной фонетике. Итак, в сухом остатке имеем две рабочие версии: либо генерал-губернатор — турок, во главе турецко-татарской сборной (?) либо губернский город у султаната отжали монголы, и в таком случае у западного монгольского похода под командованием хана Мункэ появляется чёткая мотивация. Своей спецификой поход напоминает именно генерал-губернаторский рейд по наведению порядка, поскольку кочевые тумэны не тронули ровно половину крепостей из всех имеющихся в наличии, а значит, действия их были строго избирательны. С учётом того, что сама губернаторша — Мария Антиохийская носит чалму с павлиновым пером, она как первая дама города могла быть проводником турецкого влияния, и убрали её именно в тот момент, когда турки стараниями монголов потеряли Константинополь. Ну и весомой гирькой на монгольскую чашу лягут чингизиды, с которыми мы нос к носу столкнёмся во втором, к сожалению, неполном томе.
Что же делать проштрафившимся чиновникам в сложившейся ситуации, чтобы спасти свои головы и по возможности не потерять тёплые места? Конечно же, надо валить всё на крайнего, и козлом отпущения решили сделать Андроника, которому известные дамы не простили легкомысленного невнимания к своим персонам и прониклись личной неприязнью. На него списали убийство устьсысольских купцов, расправу с блудливым аки кошка заседателем земской полиции, смерть прокурора и ликвидацию Марии Антиохийской с её сыном, хотя ликвидатором был один из исполнительных членов андрониковской команды — «длинный» Пётр Савельев Неуважай-Корыто, купленный у помещицы Коробочки, слепо, как несмышлёный ребёнок, исполняющий распоряжения константинопольских дам. Итак, в буквальном смысле «вскипятить не на жизнь. а на самую смерть» было кого и было за что, и чтобы надёжно замести следы, был срочно отравлен Прокурор, через которого следствие могло выйти на подлинных нарушителей законности. А распяв Степана Пробку, Михея и возможно Андроника, новая власть надёжно попрятала концы в воду, и предъявлять претензии стало формально не к кому. Гоголь не даёт ни единого намёка на казнь Андроника, кроме разве что параллелей с печальной судьбой Годунова и Аль-Мамуна, но представляет дело болезнью Чичикова. При этом болеет он ровно три дня (!), а после, в духе («В таком духе очутился он перед губернаторским подъездом») является своим знакомым, которые либо не принимают его, либо странно на него реагируют. Неожиданно выясняется, что «колесо» Чичикова в неисправном состоянии, и пока кузнецы срочно приводят его в порядок, заломив вшестеро против цены, он стоит у закрытого окна — символа закрытого доступа в человеческий мир (вспомним распахнутое Гекатой окно кладовки), то есть, между ним и реальностью есть некая прозрачная преграда, через которую он видит происходящее, но не имеет возможности действовать. Пребывая в таком состоянии, Чичиков, по ходу дела, давит на стекле муху-беса, находящегося по ту сторону нашей реальности.
С «досугом» небесных господ мы ознакомились, даже немного зацепили кусок истории, не имеющий аналогов в учебниках, а теперь, чтобы понять характер небесной службы, последуем вслед за Чичиковым и Маниловым в присутственные места, которые представляют собой «большой трёхэтажный каменный дом, весь белый, как мел, вероятно, для изображения чистоты душ помещавшихся в нём должностей». Но интерьер здания никак не отвечает фасаду — тёмный его коридор и комнаты не отличаются чистотой — «Фемида просто, какова есть, в неглиже и халате принимала гостей». Тем временем, её жрецы трудились не покладая рук. Один писал протокол об оттягании земли, читай: планеты, другой хрипло одалживал у Федосея Федосеича дельце за №368 — дело 368-ми патриархов второго Никейского собора о возврате иконопочитания Иисуса, Марии и ангелов. Третий выговаривал четвёртому: «Вы всегда куда-нибудь затаскаете пробку с казённой чернильницы!» — и речь тут, видимо, о знакомом нам Степане Пробке, пострадавшем за веру, хотя для чиновников он не больше чем на каждую бочку затычка. Все чиновники этого заведения пернаты — «Шум от перьев был большой и походил на то, как будто бы несколько телег с хворостом проезжали лес, заваленный на четверть аршина иссохшими листьями». Тут можно вовремя вспомнить птицу-пересмешника из «Заколдованного места». Чиновники рассажены строго по углам, что вполне объяснимо — где же ещё ютиться чёрту, как не в углу? В ходе своего визита, Павеливаныч сталкивается с некоторыми трудностями по получению нужной информации. Чиновники отвечают скупо и не сразу, по принципу «каков вопрос, таков и ответ», и надо приложить усилия, чтобы добиться толка. Чичиков даёт взятку Ивану Антоновичу «кувшинному рылу»сотенной бумажкой, а это, опять-таки, таланты в виде творческой энергии. Со своей стороны, сами чиновники стараются выудить сведения от посетителя, хотя сведения эти вроде бы к делу не относятся. Такое кажущееся праздным любопытство объяснимо: мы имеем дело со структурами, существующими в информационном поле. Информация для небесной канцелярии, это всё. Поскольку небесные господа располагают одним лишь мощным рассудком, точность выводов влияет на качество их игры, а для точных выводов и сложных игровых комбинаций необходима исчерпывающая информация. Иван Антонович даёт Чичикову и Манилову провожатого до кабинета заседателя, и тот, по выражению Гоголя, «…прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту…», а Виргилий, помнится, таскал Данта по кругам Ада, и это не может характеризовать контору с положительной стороны. При оформлении бумаг вызвали праздных свидетелей, по словам Собакевича, «даром беременящих землю»: прокурора, инспектора врачебной управы и протопопа отца Кирилла, что должно говорить о состоянии законности, медицины и религии. Каждый из них расписался «…кто оборотным шрифтом, кто косяками, кто просто чуть не вверх ногами, помещая такие буквы, каких даже и не видно было в русском алфавите». Эта шутка означает, что упомянутые службы возникли в разных культурах и в разное время.
Принадлежность чертей к небесам идёт вразрез со сложившимися стереотипами и, мягко говоря, вызывает недоверие. Но тут есть один нюанс: под небесной стихией подразумевается не воздушный океан, радующий глаз своей синей глубиной и принадлежащий к стихиям планетарным. Родная среда обитания бесов — это пространство космоса, невидимое земному глазу, воспринимаемое нами, как чёрная пустота. Именно пространство, а не звёзды или планеты. Вот что об этом пишет сам Гоголь: «А ночь! небесные силы! какая ночь совершается в вышине!» Таким образом, небесные силы — это ночь, это тьма, выдающая себя за свет знания, хотя просвещение бесов ни в какое сравнение не идёт с интуицией человеческой души. Попытка тёмных назваться светом объяснима, ведь небесные гастролёры — это пересмешники, копирующие планетарных богов. Они не злые и не добрые, они просто тёмные, с очень слабым свечением в сравнении с земными богами и даже с людьми. Темнота этих существ объясняется низкой их энергоёмкостью, но зная ключевую точку приложения сил, им достаточно лишь незначительно повлиять на неё и получить ощутимый эффект. Но они не умеют создавать жизнь и оперируют готовым материалом, заставляя людей играть на их поле, по их правилам, тем самым получая над ними серьёзное преимущество. Судя по всему, людям нравится быть сытыми лошадьми, и они уверенно идут по навязанному им пути технического прогресса, который ассоциируется у них с комфортом. Постепенно, шаг за шагом создаётся хорошо нам известная искусственная городская среда, порождённая голым обслуживающим тело рассудком, оторванная от эстетических начал и базовых природных основ. Таким образом, люди неуклонно и по доброй воле движутся в сторону полной своей зависимости. По крайней мере, именно так видится дело на современном отрезке истории.
Автор: Golos IzZaPechki